День, когда я научился жить  - Лоран Гунель

Дорога из Сан-Франциско в Монтерей казалась бесконечной. И если признание цыганки принесло Джонатану большое облегчение, то на тетушку он в глубине души был сердит.

Но когда его старенький белый «шевроле» пересек границу имения и въехал на кипарисовую аллею, весь его гнев улетучился как по волшебству, словно это место было пронизано незыблемым уютом и блаженством, способным утихомирить самого огнедышащего из драконов.

Джонатан вышел из машины и направился к дому. Гравий хрустел у него под ногами. Цветов возле дома стало меньше, место розовых клематисов заняли синие астры, листья клена начали понемногу краснеть. Но атмосфера здесь царила прежняя: в мягком, ароматном воздухе было разлито какое-то вневременное спокойствие. Внизу по-прежнему стояли столетние сосны, и их узловатые стволы выделялись на фоне глубокой синевы океана.

На крыльце со своей всегдашней ясной и доброжелательной улыбкой появилась Марджи, и Джонатан не удержался, чтобы ее не обнять.

Она пригласила его к чаю в сад, чтобы воспользоваться теплым, тихим вечером и посидеть в удобных ротанговых креслах. Джонатан ждал удобного момента, чтобы достаточно жестко поговорить с теткой. Ему не хватало слов.

Марджи поставила на низкий столик поднос с прелестным фарфоровым сервизом.

– Ну что, теперь ты все знаешь? – сказала она вдруг спустя несколько минут.

Застигнутый врасплох, Джонатан медленно кивнул. Марджи обладала врожденной интуицией, уникальным нюхом, и утаить от нее что-нибудь было невозможно.

Она разлила в чашки дымящийся чай, и в воздухе медленно поплыл запах бергамота.

На улице не было ни ветерка. Вдали, в океане, застывший на воде парусник казался частью нарисованного пейзажа. Время словно застыло в вечности.

– Осознание смерти присуще жизни, – сказала Марджи очень тихим и мягким голосом.

Вокруг них принялась кружить желтая бабочка, потом уселась на бальзамин, похлопала крылышками и затихла.

– Наше общество испорчено неприятием смерти, – сказала она, не спеша усаживаясь в кресло. – Все делают вид, что ее нет. Чтобы ее назвать, используют какую-нибудь метафору: когда умирает престарелый дядюшка, заявляют, что он исчез, ушел, покинул нас. Говорят, что мы его потеряли, как будто потом сможем его найти где-нибудь на перекрестке или в кондитерском отделе супермаркета.

Джонатан улыбнулся.

– Мы отвергаем все, что приближает нас к смерти, – снова заговорила Марджи. – Мы тщательно скрываем признаки старения, едва они появились. И ценим только молодость с ее преимуществами, мы ею щеголяем, как будто старость – нечто постыдное или пугающее. Даже философы делают себе лифтинг и стараются молодо выглядеть.

Она рассмеялась.

– И тем не менее, когда людей спрашивают, счастливы ли они, в шестьдесят лет утвердительный ответ дают гораздо чаще, чем в двадцать.

Она поднесла чашку к губам.

– Прежде в деревнях всей семьей каждую неделю ходили на кладбище навестить предков. К ним внутренне обращались, разговаривали с ними и, наконец, ухаживали за захоронениями. Что-то существовало между ними и нами. Пока родители приводили в порядок могилы и ставили цветы, дети безмятежно играли на соседних могилах и незаметно приручали смерть.